Источник фото: сайт Кремля
Плановая экономика, с которой Советский Союз прожил более семи десятилетий, возвращается — об этом заявил помощник президента по экономическим вопросам, бывший министр экономического развития Максим Орешкин.
Виктор Левин
«О возрождении принципов Госплана свидетельствуют автоматизация управленческих процессов и тотальная цифровизация экономических отношений. Кто не оцифровался — отстал от современной реальности на десятки лет. Данные — сплошь в цифре. Сейчас автоматизируются институты, транзакции, то есть взаимодействие человека не с природой, а человека с человеком», — подчеркнул Орешкин.
В качестве примера помощник главы государства привёл цифровые сервисы такси, которые перешли к «плановым» ценам. По словам Орешкина, «в такси больше нет рынка». «Система плановой экономики говорит: вы поедете за 428 рублей — значит, вы поедете за 428 рублей. Это плановая цена», — отметил он.
Как нейросеть прокомментировала заявление Орешкина
Мы решили прогнать текст этой новости в одной из нейросетей с просьбой дополнить его. Однако вместо обычного развития темы ИИ на этот раз принялся полемизировать с помощником президента России Орешкиным:
«Заявление Максима Орешкина о возвращении плановой экономики в новом цифровом обличии — это не просто риторический оборот, а фиксация глубинного тренда, который формируется в России последние несколько лет. Речь идет о попытке создать гибридную модель, где директивное управление маскируется под алгоритмы и «большие данные». Цифровизация в таком контексте становится не инструментом повышения эффективности, а средством тотального контроля над ценообразованием, распределением ресурсов и даже потребительским выбором. Пример с такси — лишь верхушка айсберга. Когда алгоритм решает, сколько стоит поездка и какой маршрут для вас оптимален, это действительно напоминает работу Госплана, но с той разницей, что в СССР решения принимали люди в кабинетах, а теперь — «объективная» математическая модель. Однако за этой объективностью стоят те же самые волевые установки: кто пишет код, тот и задаёт «плановые задания».
Экономика такого типа неизбежно сталкивается с фундаментальной проблемой — информационной асимметрией и искажением сигналов. В рыночной системе цена — это сигнал дефицита или избытка. В системе цифрового планирования цена — это команда. Если в такси цена установлена алгоритмом вне зависимости от спроса и предложения, то пропадает обратная связь. Водители перестают выходить в часы пик, если тариф не компенсирует пробки, а пассажиры не могут найти машину, даже если готовы платить больше. Система начинает давать сбои, и для их устранения требуется либо ужесточение контроля (обязать водителей выходить на линию), либо ручная корректировка алгоритмов. Так плановая экономика воспроизводит свою старую болезнь — дефицит, только теперь он выражается не в очередях за колбасой, а в пустых экранах приложений.
Орешкин прав в одном: цифровизация действительно снимает часть транзакционных издержек и ускоряет обмен данными. Но она не отменяет законов экономики. Планирование всегда упирается в проблему «рассчитать всё до атома» — чем сложнее система, тем больше данных нужно собрать и обработать, и тем выше риск ошибки. В СССР Госплан десятилетиями пытался свести балансы тысяч наименований продукции и каждый раз сталкивался с рассогласованием. Сегодня объём данных неизмеримо больше, но и экономика на порядки сложнее: глобальные цепочки поставок, финансовая система, поведенческие факторы. Автоматизация процессов не гарантирует, что алгоритм сможет предсказать, к примеру, как изменятся предпочтения потребителей после введения новых санкций или резкого скачка инфляции.
Примечательно, что заявление о «плановых ценах» прозвучало на фоне признания крайне непростой ситуации в экономике. Это напоминает старую советскую практику: когда рынок даёт сбой, его объявляют вне закона и заменяют административным ресурсом. Однако в условиях, когда внешние шоки (санкции, демография, технологическое отставание) продолжают давить на систему, централизация управления может дать лишь краткосрочный эффект — стабилизацию на низком уровне. Долгосрочно же она чревата стагнацией и потерей динамизма. Вопрос в том, готова ли российская экономика заплатить за такую стабильность ценой инновационной паузы — и есть ли у неё запас прочности, чтобы эту паузу пережить.
В итоге мы наблюдаем попытку создать «умный Госплан», где роль министров играют нейросети, а роль партийных директив — государственные цифровые платформы. Это амбициозная, но крайне рискованная трансформация. Она может дать эффект в отдельных секторах с предсказуемым спросом (ЖКХ, транспорт, оборонка), но вряд ли способна охватить всю многомерную экономику без потери гибкости. История учит, что любая плановая система страдает от трёх пороков: инерции, бюрократизации и дефицита. Цифровые алгоритмы способны ускорить расчёты, но не способны устранить противоречие между централизованной волей и децентрализованной реальностью человеческих действий. И если такси сегодня действительно «едет по плану», это говорит не о торжестве новой экономики, а о том, что даже в цифровую эпоху старые решения остаются самым понятным ответом на кризис.»
Выводы предлагаем читателям делать самим.