Лев Сергеев
Крупные российские компании массово сокращают расходы на фоне стагнации и даже частичной рецессии экономики. Под сокращение попадают инвестиционные расходы, фонды оплаты труда, также закрываются отдельные бизнес-проекты или снижаются производственные мощности. В июле 2026 года рекордные 86% предприятий сообщили о сокращении расходов ради «повышения эффективности бизнеса», показал опрос РСПП.
По сравнению с предыдущим, апрельским опросом, доля таких компаний увеличилась на 21% и достигла максимума за все время войны. Согласно опросу, 40% представителей крупного бизнеса назвали главной проблемой бизнеса — неплатежи со стороны контрагентов (их объем в экономике, согласно Росстату, достиг 9 трлн рублей); каждая третья компания жалуется на снижение спроса; 27% — на недостаток оборотных средств. То есть налицо — падение прибылей, сжатие спроса и по-прежнему дорогие кредиты.
Источник графика: РСПП
Госзаказ больше не является драйвером роста
Цифры, обнародованные РСПП, лишь формализуют то, о чем на производственных совещаниях и в закрытых телеграм-каналах говорят уже давно: модель экстенсивного роста, подкрепленная государственным заказом и импортозамещением, исчерпала себя. Сокращение издержек перестало быть антикризисной мерой и превратилось в постоянный режим операционного управления.
Генеральные директора и финансовые директора сейчас находятся в состоянии перманентного аудита: каждый непрофильный актив, каждая вакансия, каждая строка бюджета на маркетинг рассматриваются под микроскопом. Показательно, что под нож идут не только очевидные статьи — кейтеринг, командировки бизнес-классом или корпоративные мероприятия, — но и то, что еще вчера считалось священной коровой: R&D-бюджеты и опытно-конструкторские разработки. Компании замораживают проекты с горизонтом окупаемости более двух лет, предпочитая выжимать маржу из существующих продуктовых линеек, даже если это означает потерю технологического задела на будущее.
Неплатежи создают эффект домино
Второй тревожный симптом — это системный кризис платежной дисциплины. Рост неплатежей до 9 триллионов рублей — это не просто статистическая погрешность, а индикатор того, что финансовые потоки в экономике начинают напоминать вязкую жидкость, которая застревает в трубах. Крупные холдинги, обладающие рыночной властью, начинают использовать «товарные кредиты» как инструмент выживания: они задерживают оплату поставщикам на 90-120 дней, вынуждая более мелкие компании финансировать их оборотный капитал за свой счет. Это создает эффект домино — неплатежи каскадом распространяются вниз по цепочке поставок, и в итоге даже добросовестные игроки, имеющие заказы и портфель, оказываются на грани кассового разрыва. При этом арбитражные суды завалены исками о взыскании задолженности, но даже выигранные процессы не гарантируют получения денег, так как у ответчиков зачастую просто нет ликвидности на счетах.
На фоне сжатия спроса и дорогих кредитов особую пикантность ситуации придает поведение банковского сектора. Формально ключевая ставка остается высокой, но фактически для реального сектора доступность кредитных ресурсов еще ниже, чем предполагает номинальная ставка. Банки, напуганные ростом просроченной задолженности и ухудшением финансового состояния заемщиков, ужесточают скоринг и требуют дополнительных залогов и поручительств, включая личные гарантии собственников бизнеса. Это означает, что даже те компании, которые готовы брать кредиты под 25-30% годовых для поддержания оборотки, часто получают отказ или же вынуждены соглашаться на овердрафты с кабальными комиссиями. В результате мы наблюдаем парадоксальную картину: номинальная ключевая ставка служит лишь ориентиром для депозитов, в то время как реальная стоимость заемных денег для производственников может достигать 40% годовых с учетом всех комиссий и страховок, что делает любое инвестиционное решение заведомо убыточным.
Падение есть, а восстановительного спроса не видим
Особого внимания заслуживает психологический аспект этого кризиса. Опросы показывают, что бизнес перестал верить в скорое улучшение конъюнктуры. Если в 2022-2023 годах многие компании рассматривали санкционное давление и спад как временное явление, рассчитывая на адаптацию и новые рынки, то сейчас доминирует установка на долгосрочное сжатие. Предприниматели, пережившие кризисы 2008 и 2014 годов, отмечают принципиальную разницу: раньше падение было циклическим, и после него следовал восстановительный рост, подпитываемый отложенным спросом. Сейчас же речь идет о структурной деградации экономической модели, где нет драйверов для нового рывка. Внутренний спрос стагнирует из-за падения реальных доходов населения, внешние рынки закрыты или сильно ограничены, а государственные инвестиции, хотя и накачивают отдельные отрасли, не создают мультипликативного эффекта для смежных секторов.
Однако стоит отметить и то, как изменилась сама философия «эффективности» в российских корпорациях. Под этим термином все чаще понимается не оптимизация процессов или внедрение новых технологий, а банальная ампутация всего, что не приносит сиюминутной прибыли. Сокращение штата, особенно в центральных офисах, стало основной мерой повышения рентабельности. При этом компании теряют не просто сотрудников, а накопленную экспертизу и управленческие компетенции.
Когда увольняют высокооплачиваемых специалистов с уникальным опытом, а их функции перекладывают на оставшихся сотрудников без пропорционального повышения зарплаты, — это приводит к выгоранию и дальнейшему падению производительности. Замкнутый круг: для повышения эффективности сокращают людей, но после сокращения эффективность падает еще сильнее из-за перегрузки оставшихся и потери критических знаний. Эта порочная практика, помноженная на запрет на найм новых сотрудников во многих компаниях, формирует поколение менеджеров, которые разучились работать в условиях роста и умеют только выживать.